Попутчик
I.
В первых числах октября 1811 года датское торгово-пассажирское судно "Надежда", шедшее из Христиании в Санкт-Петербург, взяло в Мальмё на борт двух новых пассажиров. Старший из них был богатый перс лет тридцати пяти. Младший же - светловолосый зеленоглазый поляк несколькими годами моложе.
Новоприбывшие были загадочны, как бывают загадочны новые люди для тех, кого продолжительное путешествие уже успело сблизить. Матросы подняли на борт багаж, и через непродолжительное время корабль отчалил.
Волненье на море развело пассажиров по каютам, и на палубе остались лишь матросы, ловко управлявшиеся с парусами под резкими порывам ветра.
Борис Петрович Остожев, тридцатилетний дипломат, возвращавшийся из поездки в Данию к своей кузине, прекрасно переносил качку. В детстве он дважды сопровождал отца, чиновника министерства иностранных дел, в дальних морских поездках, и находил известное удовольствие наблюдать несильный шторм с палубы, овеваемой ветрами дальних странствий.
- Напрасно ты один... - Ветер яростно налетал, закладывая уши, но эти слова Борис услышал, как будто говоривший стоял совсем рядом. Хотя в сумерках разглядеть ничего было нельзя, он метнулся к основанию мачты, надеясь, что собеседники не обратят внимания на двойную тень.
- ... Петрелла. Но я всегда могу согласиться... - Поляк говорил по-русски без характерного "в" вместо "л", как коренной ... москвич.
Борис стал вспоминать, почему он принял молодого человека за поляка. Профессия привила ему привычку обращать внимание на мельчайшие детали поведения спутников, разговоров, происшествий, случавшихся около него. Но сейчас он решительно не мог вспомнить ни одного слова или жеста, дававшего ему право сделать выводы, которые он все-таки сделал. Просто увидев этих двоих, он сказал себе: "Поляк и богатый перс", как будто кто-то шепнул ему. Шепнул...
- Добрый вечер, господин Метлицкий, Ваше Сиятельство... - Капитан, подошедший незаметно для Бориса, раскланялся с пассажирами. - Надеюсь, господа, вы не очень страдаете от качки.
- Благодарю Вас, пан капитан, не очень. - В разговоре гостя снова появилась мягкость и певучесть польской речи. Он обернулся к спутнику и сказал несколько слов на каком-то восточном языке. Тот учтиво наклонил голову и ответил, ни одним движением лица не показав, что понял, о чем шла речь. Капитан пошел на нос, а молодой дипломат, основательно промокший под солеными брызгами, осторожно двинулся в сторону своей каюты.
Переодеваясь перед сном и лежа после в кровати, Борис Остожев пытался решить для себя - может ли эта странная компания быть шпионами, или все-таки они слишком заметны, чтобы играть подобную роль. Уже засыпая, он понял, что же томило его все это время - он уже где-то видел этого господина Метлицкого. И не ...
Додумать идею, возникшую в последний момент, он не смог, заснув как всегда внезапно, на полуслове. А утром не мог вспомнить ни одной мысли, занимавшей его вечером. День был ясный и тихий, но ни один из странных пассажиров не появился на палубе. Только однажды Борис увидел корабельного стюарда, несшего им обед в каюту, да матроса, чистившего около двери мужские сапоги.
В последний раз он увидел своих попутчиков уже в лодке, в которой они первые, раскланявшись с капитаном, отбыли с корабля на берег. Да мельком - садившихся в карету, когда он еще только спускался в лодку. Дела, моментально закрутившие его в столице, не позволяли думать о постороннем, но он отложил странных пассажиров в укромный уголок памяти, надеясь вернуться к этой загадке позже...
II.
Дорога мялась под копытами. Борис повернул коня на обочину и спешился, ноги немели от почти суточной скачки. Он уже не считал версты, и путь отмечал усадьбами - брошены, не брошены. Чем дальше к Москве, тем больше слепых окон глядело на дорогу, редко, где мелькнет во дворе нечесаная, опухшая со сна рожа слуги, оставленного присматривать за добром, да старушка в засаленном капоте мелко закрестит с крыльца проходящих мимо воинов.
"…Французские войска вошли в пределы НАШЕЙ Империи. Я для сохранения мира истощил все средства, совместные с достоинством Престола и пользою МОЕГО народа. Император Наполеон в уме своем положил твердо разорить Россию. И потому не остается МНЕ иного, как поднять оружие. Я надеюсь на усердие МОЕГО народа и храбрость войск МОИХ. Провидение благословит праведное НАШЕ дело..."
После высочайшего рескрипта Остожев пошел в ополчение. Он не говорил матери ни слова до самого отъезда, но и тогда она лишь перекрестила сына, да сунула в руку образок Казанской Божьей Матери. Он уехал налегке: без денщика, без сменной лошади. В Москве не стал просить назначения, трезво рассудив, что дядюшка Толстой на месте приспособит его к делу гораздо быстрее. В полку он оказался в середине июля, после сражения под Клястицами.
Не стратег, Борис не думал судить действия начальства; и как человек не военный, не лез с советами. Он шел туда, куда посылали, делал то, что было приказано. Соратники его по полку были людьми искренними и воинами смелыми, но друзей сердешных среди них он себе не нашел.
Под Смоленском к ним из резерва пришло пополнение. С одним из офицеров Остожев сразу оказался в карауле. Георгий Надеждин, как и сам он, был московским жителем. Когда выдавалась минута отдыха, Борис заводил с ним разговор, да и не заметил, как проникся неподдельной симпатией. И дальше они шли рядом, сабля к сабле, колено к колену, прикрывая друг другу спины во всех боях от Слуцка, Вязьмы, Царева Займища до самого Бородина.
Сколько ни спрашивал себя потом Остожев - что же видел он при Бородине, так и не мог внятно вспомнить. Помнил разрывы, оскаленные лошадиные морды, залпы, свист клинка над головой, чей-то крик, и снова разрывы, и немеет рука от ударов саблей о французскую кирасу. Только не раз и не два замечал он в схватке неподвижно стоящего Георгия, прижавшего руку к виску. Странно неподвижного, будто невидимого никем.
И снова лошадиный хрип, свист пуль, секундная тишина и разрыв, забрасывающий всех комьями мокрой земли.
Вдруг все кончилось. Борис увидел себя сидящим у костра в чужой шинели, услышал низкое гудение огня, стоны, редкое слово, да адъютант что-то докладывает полковнику у соседнего костра. Рядом сидел вполоборота Надеждин, непослушными руками черпал что-то из котелка.
- Живой?
Надеждин медленно повернул голову.
- Живой.
Говорить было будто бы не о чем. Один живой. Другой живой. Чем все закончилось - неизвестно, что будет завтра - не ведают. Сегодня - живые. Только перед глазами Бориса стояло видение друга, замершего посреди боя на взгорке.
По оставлении Москвы полк встал за Тарутиным. Остожева нашел дальний родич, адъютант из Главной Квартиры, с письмом от матушкиной приживалки Настасьи. Матушка, уехав из столицы в имение, подхватила в дороге лихорадку, и мечется уже неделю в жару. Письмо было августовское, известий с тех пор никаких и Борис выговорил себе время проведать мать. Она лежала жива, хотя слаба была безмерно, да в тревоге о нем самом, о брате Петре, служившем у Чичагова, об отце. Остожев успокоил ее, как мог и, почти не спав ночь, отбыл обратно в полк.
Их направили на помощь к Бенкендорфу. Пришлось догонять. Остожев боялся загнать лошадь, но, тем не менее, спешил. Добрался затемно.
Стояли в брошенной усадьбе. Совсем стемнело, постройки белесо мерцали в лунном свете, когда Борис добрался до расположения по указаниям часового. Ему показали комнату, заваленную кипами сена. Он рухнул на постель, решительно стянул сапоги, поняв, что спать хочется больше, чем есть.
Ночь храпела и присвистывала. За дверью шуршали мыши, пищали что-то жалобно, встряхивались во сне голуби, кто-то наверху тихо ходил по анфиладе. Это и разбудило.
Борис зевнул, перевернулся на другой бок - спать больше не хотелось, он немного поворочался и встал. Не надевая сапог, поднялся по лестнице, осторожно перешагивал через куски разбитых статуй. Ущербная луна предательски ярко светила сквозь высокие окна с сорванными занавесями. Было тихо. Вот снова послышались шаги, из другой комнаты вышел мужчина в мундире.
- Георгий?
Мужчина обернулся, на Бориса задумчиво смотрел давешний таинственный попутчик с "Надежды".
- Георгий?!
III.
Йорги слушал тишину. Он почти бесцельно слонялся по комнатам, выуживая из безмолвия ночи тонкий писк мышей в сене, сонный "гургур" голубей, внезапный присвист караульного, вздох одиноко падающего листа. Он любил эту тишину, исполненную жизни и безмятежности. Тот покой, который никто не замечает и не слышит.
Он был рад, что вместе с возможностью брать и отдавать окружающий мир в ощущениях, получил дар слышать неслышное. И вот уже лет десять изумлялся этому, как впервые.
Тогда, в ожидании заказа, он листал в библиотеке фолиант, старомодно прикованный к пюпитру. Ему взбрело в голову посмотреть перед лекцией том газет, выпущенных в эпоху модернизма, чтобы через пару часов поразить студентов, небрежно процитировав на память пару-другую абзацев - он запоминал тексты дословно только с рукописных или печатных источников.
Йорги пролистал фолиант, привычно наклонился к странице и втянул носом запах старой кожи и дорогого табака, сдобренных металлическим призвуком свинца и тут обнаружил себя стоящим в небольшой комнате, залитой холодным светом зимнего солнца. В кресле напротив сидел пожилой сухопарый мужчина, с ужасом уставившись на непрошенного гостя. Йорги и сам испугался до потери сознания, вцепился зубами в запястье - запах одеколона и чистой кожи так быстро вернул его назад, что никто не заметил исчезновения.
Потом пришел Петрелла. Он был нюхачом со стажем - понятно объяснил принципы дороги туда и обратно, научил находить правильную точку входа, привязываться ко времени. Образование историка давало Йорги возможность легко чувствовать себя в любой эпохе, языки давно не были проблемой - он упоенно стирал для себя "белые пятна", пока Петрелла не познакомил его с "солидными людьми".
- Вы можете возвращаться в одно и то же место? - Высокий худой мужчина предложил Йорги контрабандную сигару.
- Да. Это легко, надо только уловить вибрации места и запомнить аромат. - Йорги был в восторге: понимающие люди, можно не скрывать способности, рассказать о путешествиях, о возможности хранить ощущения мира внутри себя…
- И как же вы запоминаете этот … аромат?
- Это легко, главное - привязать к чему-то вещественному. Я, в конце концов, выбрал четки - каждая бусина хранит свой мир для входа и одна на всех - для выхода. - Йорги чувствовал себя умудренным опытом путешественником до тех пор, пока не поймал в стекле бокала отражение лица Петреллы.
Они долго молча шли по бульвару, пока Петрелла не спросил: - Ты не понял, почему у тебя это выспрашивали?
-Хотят что-то, - безразлично ответил Йорги. Его больше беспокоила необходимость скрывать свои способности.
- Хотят. - Петрелла усмехнулся. - Они проверяли тебя на профпригодность.
Йорги молча ждал продолжения.
- Ты сможешь быть честным контрабандистом?
Он изумился до непонимания. Улыбнулся, оценив шутку. И только тут понял всю меру своей наивности. Ну конечно, разве он не слышал историй о миллионах, платившихся за черепки амфор с ароматом Лукуллова пира или анекдотов про незадачливых таможенников, устраивающих облавы на нюхачей и получающих в результате скверную копию "Моны Лизы" вместо шкатулки Наполеона с духом сражения при Ватерлоо.
- Все ищут новеньких, неизвестных официалам, чтобы заказать особый раритет. - Петрелла не знал, как Йорги отнесется к предложению.
- А почему ты называешь себя честным контрабандистом?
- Ты знаешь, почему нас ловят таможенники? - Петрелла не стал ждать ответа и начал лекцию. - Всякая вещь имеет свою душу. Как живая, так и неживая. Когда ты берешь у пола звуки шагов, то пол теряет свою душу. А красть душу - преступление. Когда отдаешь память шагов другому человеку, то совершаешь преступление вдвойне…
Йорги встал на скрипнувшую половицу и забрал у пола память прежних шагов, ощущение танца, чувство подошвы, переступающей по паркету. Он хорошо помнил Петрелловы объяснения, но за годы странствий понял и еще кое-что.
Никому, кроме них, нюхачей, не слышен аромат жизни. Без них он бы пропал, развеялся ветрами истории без пользы и памяти. Они же, честные контрабандисты, крадут у мира дыхание и дают другим людям возможность его почувствовать.
Правда и то, что полнее всего дух эпохи ловится на развалинах этой эпохи - на войне, в брошенном доме, в разоренном городе. Этот дух будто вопиет любому нюхачу - забери меня, спрячь, сохрани, не дай пропасть. Сегодня ему заказали войну 12 года, завтра это будет восстание боксеров или похороны Александра Македонского…
Йорги прижал к виску серебряный медальон, подобранный в дальней комнате, и запечатлел в него шорох платья за дверью, спор на балконе, звон разбитого бокала и одуряющий запах цветущей сирени.
Йорги слушал тишину. Он бродил по анфиладе, подбирая память дома и плетя из нее кружево прошедшей жизни. Серебряный медальон распух от шорохов, шумов и шагов…
- Георгий?!
Йорги обернулся. Он настолько ушел в свои мысли, что забыл, где находится, потерял маскирующий облик Надеждина, ограждавший от неприятностей в этом мире. Озадаченно уставился на Остожева, но тут же сообразил, что Борис увидел не товарища по оружию, а таинственного незнакомца с корабля, которого тогда посчитал шпионом...
IV.
- Извини, - Георгий собрался с мыслями и вернулся в "настоящее".
Борис молчал. Он отчетливо видел перед собой того загадочного поляка с корабля, но так же отчетливо видел, что это его товарищ, с которым пройден не один бой. Он видел этих двух людей одновременно и, тем не менее, здесь, рядом с ним, был только один человек.
Борис понимал и в тоже время не понимал, что произошло. Он сам не знал, почему так хорошо запомнил именно того попутчика - пожалуй потому, что он все время казался на кого-то похожим. И сейчас в знакомом лице Георгия Борис видел еще много лиц: то ли Вечный Жид, то ли Мельмот-скиталец…
- Ты…?! - Борис не знал, как к "этому" обратиться. - Ты - шпион? - И сразу понял, что это совсем не то, совсем неправильно.
- Ты мне льстишь. - Георгий оглядывался вокруг, будто пытаясь ухватиться за что-то.
- Тогда… как тебя назвать? Ведь ты не Георгий?
- Нет. Хотя и Георгий тоже. Если тебе привычнее, можешь считать меня скитальцем, хотя я просто честный контрабандист.
Остожев помолчал, пытаясь найти во всем этом точку опоры. Посмотрел Георгию в глаза.
- Так просто? Контрабандист?
- Да. Честный контрабандист. - Надеждин смотрел на него ясно и спокойно. Это было спокойствие человека, уверенного в своей правоте или, по крайней мере, в праве делать то, что делает.
- Значит, разбойник?
- И эта профессия не хуже остальных, но я все-таки … не знаю, как объяснить, - Георгий растерянно развел руками и подошел к поставцу. Достал ярко разрисованного фарфорового слона с турком на спине, встал посреди комнаты, прижав фигурку к виску.
- Что же ты крадешь? - Борис находил слова с трудом. - Что же можно здесь красть?
- Все. Все это, - бывший … товарищ описал рукой кругом себя. Увидел непонимание на лице спутника и повторил. - Все это. Память. Дух места. Дух эпохи. Твоей.
Слова не имели смысла. Каждое по отдельности Борис понимал, они будили мысль: "память", "дух", "эпоха". Сложившись же вместе - растворялись в тишине.
Георгий почувствовал его растерянность, убрал руку от виска и задумчиво оглянулся. Ему не надо было ничего объяснять, если бы он пропал прямо сейчас, то Борис посчитал бы разговор сном, мороком бессонной скачки. Но контрабандисту вдруг захотелось, чтобы его хоть кто-то понял.
- Представь себе: там, где я живу, слишком много людей, слишком много мыслей, слишком много цивилизации. Мы разучились слышать и чувствовать мир вокруг себя. Но есть такие, как я - мы можем чувствовать то, что другие не могут. Мы можем это брать и отдавать им. Дух ушедшего мира услышат другие. - Георгий сунул Остожеву в руку смятый кусок металла. - Вот здесь есть ты, есть мы, Бородино, картечь, костер после боя, отступление… Тебя не будет, но то, что было - останется.
Он взял руку Бориса, сжал металл в кулаке и прижал к его виску - и снова лошадиный хрип, свист пуль, секундная тишина и разрыв, забрасывающий всех комьями мокрой земли.
Остожев на мгновение задохнулся и отдернул руку. Потом прижал снова и долго молча стоял, не шелохнувшись.
- Ты можешь оставить… мне?
- Тебе? - Георгий задумался. Такое нельзя копировать, каждый слепок эпохи - уникален. Наверное, он сможет пройти этот путь еще раз, но это будет другое Бородино. А сейчас есть заказ… И все же ответил, - Конечно.
Остожев разжал руку и огляделся. Анфилада комнат, отделанных богатыми штофными обоями, декоративной росписью на потолках, картинами и мебелью лучших французских мастеров, являла собой грустное зрелище. Многое было попорчено стоявшими на постое кавалеристами, из глубины дома тянуло гарью. День-два и следом снова придут французы, а потом партизаны…
Борис представил себе мужичье, неуверенно оглядывающееся в комнатах сначала, а потом ожесточенно дергающих атласные шторы, сваливающих в кучу порубленную мебель, и тяжелый запах дыма, сопровождающий их отступленье. Он подошел к поставцу, повертел в руках уцелевших мейсенских пастушек, чашку из Лиможа, китайскую тарелочку, расколотую пополам. Выглянул в окно.
Он вообразил себе стук каблучков, шуршанье платья, еле сдерживаемый смех за дверью. Услышал отзвук музыки, охотничьи рожки, собачий лай и мужские голоса. Увидел художника за мольбертом, повара, взбивающего сливки, девок, собирающих в саду малину…
И тогда он обернулся к попутчику: - Забери и это все! Пусть останется! - И протянул обратно смятый кусочек металла, - пусть останется.
|
|
