Индекс Винченцио
I.
Женщины бывает, рождаются принцессами, а после свадьбы превращаются в матрон. Бывает, рождаются дурнушками, а превращаются в королев. Бывает, конечно, что и рождаются дурнушками, и королевами не становятся.
Княгиня Сайонская относилась к числу дурнушек, после замужества ставшими на редкость привлекательными. И поэту Леандру, в миру - графе де ля Крез, это покоя не давало. Как он успел уже сообщить Захарии, в девичестве княгиня очень по нему сохла, а теперь нос воротит. А он так галантно по ней воздыхает и ревнует, что когда на щеку княгини садится муха, Леандру не дает покоя вопрос, какого она пола.
Заг чувствовал себя на этом празднике чужим: приглашенный сюда за наградой, как ветеран гвардейцев, среди этих пышных дам и важных господ, чувствовал он себя скованно.. одежда: воротник жал, тугая кожанка стягивала живот - эх, распустился, друг… Потертая позолота портупеи контрастировала с блеском брилллиантов всех этих герцогов да маркизов.
Леандр, устроившись подле буфета, ел за троих. Заг с тоской посматривая по сторонам. Сбежать отсюда в ближайшие два часа не было никакой возможности, а значит - крутись около буфетов, как куча расфуфыренных, но страшно голодных дворян, треплющихся о том, как несправедливо в наш просвещенный век засадили мракобесы-тосарцы мага и ученого Герберта Оскуру, который устраивал королевской фаворитке Констанции ла Вуаз черные мессы и составлял яды, да о восставшей из гроба дочке некого князя, которую тот же маг и воскресил…
Леандр, пытавшийся стрельнуть денег у Зага, наконец-то отлип, и Заг вздохнул облегчено, избавившись от навязчивого общества этого "друга". Чего к нему лип поэт, ясно было - взять в долг.
- А, Захария! - подошедший капитан королевских гвардейцев искренне обрадовался старому служаке. Ну, не такому уж старому - чуть за тридцать…
- Да, давно, старина Заг, не виделись-то… а ты так к студенчеств своему и не вернулся?
- Нет, господин капитан; куда там. После войны да снова за школярство… Ну и женился я. Дети пошли.
- Ясно… А сейчас чем занимаешься?
Захария запнулся.
- Через Перевал хожу…
Капитан взглянул с интересом.
- Чего тут стесняться… Достойное дело. Мракобесы эти тосарцы, вон, "Любовные записки девицы Ле Шевре" запретили. Придурки. Кстати, мы тут с ребятами, старыми служаками… а не выпить ли нам?!
- Конечно, - кивнул Заг. - Только пару дел улажу.
Заг мечтал об одном - выстоять, принять награду из рук короля и отбыть восвояси, в частные кабинеты "Золотого вепря". С Леандром. Лучше бы, конечно, без него, но у поэта к Заку было какое-то очень важное дело. Наверное, пожрать на халяву.
Неужели все эти многочисленные обожательницы его не кормят?!
Мимо прошла ла Вуаз, и вернувшийся с закусками поэт отвесил первой даме после королевы изящный поклон. Заг неуклюже нагнул бычью шею, хотя когда-то умел расшаркиваться не хуже. Но сколько лет прошло…
- Когда же, о прекрасная, я добьюсь вашей любви! - крикнул Леандр вдогонку красавице.
- Когда дьявола признают святым! - холодно отстранил поэта какой-то кавалер.
- Значит, скоро, - рассмеялась ла Вуазен, обернувшись, и подмигнула Леандру.
II.
Скрывшись наконец от шума толпы, они с графом рухнули на резные кресла отдельного кабинета, и Заг облегченно выдохнул. После суеты бала здесь он чувствовал себя проще и - в своей тарелке. Заведение "Золотой вепрь" бывшего повара покойного принца Крейе было аристократическим, но за многочисленные деловые встречи Захария к нему привык, и смущения не испытывал.
- Извольте подать мне полный комплект приборов! - высоким голосом потребовал Леандр.
Заг только махнул привычно обслуге: мол, неси как обычно - в меру благородно, но без выпендрежа.
- Выкладывай, что за дело, - кивнул он Леандру, когда слуги расставили приборы и разлили вина.
- Вознагражден ты будешь по-королевски, - важно изрек Леандр, к которому, как стало ясно, что угощают на халяву, сразу вернулся вельможный гонор. Интересно, мелькнуло у Зага, часто ли щенку доводится обедать в подобных заведениях. - Сейчас, правда, мелочи у меня при себе нет, - поэт внушительно потряс тощеватым кошельком, в котором раздался слабый, и в лучшем случае серебряный звон, - но, конечно, после я тебя отблагодарю. Изволю отблагодарить, - поправился он.
- Да ладно уж, - хмыкнул Захария, отдирая от кабаньей ноги волокна мяса. - Чего не сделаешь ради племянника ее сиятельства. В чем дело-то?
- А суть моего отчаяния такова. Приготовься же внимательно слушать, и внимай моей тоске, о любезный! Дело началось в юном моем возрасте, когда я, будучи отроком…
Слушая, Заг только покачивал головой. История, частично услышанная им у королевского буфета, приобретала новые черты: возмутившись пренебрежением княгини, пиит возжелал показать ей, чего она потеряла. Ну и добиться благосклонности, значит. Для чего следовало послать в Тосару двухтомник леандрова рифмоплетства. Но - вот незадача - тамошняя цензория включила сии высокохудожественные сочинения в "Индекс запрещенных книг", по каковой причине означенная княгиня никак не могла ознакомиться с сочинениями своего бывшего возлюбленного. А потому, наверное, и вышла замуж. А то бы ни за что не вышла, а так бы и сохла с тоски.
"Я же не беру "левых" заказов", - подумал Заг, но… чего не сделаешь ради племянника ее сиятельства! Ведь его семья столько обязаны графине…
Восточная ширма с шумом сдвинулась, и в кабинет, утираясь, ввалился смуглый массивный человек, медвежьей повадкой похожий на Захарию, но вдвое того шире, а мясистый нос на лице гостя возвышался, как гора Арарат над водами безрбежного океана. Сунув платок в карман, человек повалился на кресло.
- Так, значит, в королевских буфета кормят плохо? - насмешливо заметил гость. Заг любил умницу Самуила, и питал к нему расположение несколько большее, чем к постоянному заказчику.
Самуил, чей папаша продавал школяру Захарии чернила, тоже был склонен видеть в общении с Загом не только выгодное сотрудничество, но и редкую в наших краях мужскую дружбу.
Леадр, конечно же, оглядел свысока госят и молча углубился в поедание куропатки в трюфелях.
- Да у буфетов нормально не посидишь, толкаются все, жрут, пьют…
- А ты, значит, не жрешь и не пьешь… Ладно, ладно, шучу. Я тут тебя ищу, весь обыскался. Большой заказ, большой, - Самуил потер руки.
- Большая партия?
- Большая. Заказывает все тот же, - Самуил понизил голос. - Постоянный с улицы Висельников, - со значением добавил он.
- А-а, - скучно отозвался Захария. Перспективы не вдохновляли. - Список есть?
Взяв у Самуила листок с заглавиями, Заг пробежался взглядом.
- Оплата обычная, - добавил Самуил.
- И, как обычно, заказчик понимает, что часть товара может не дойти? - уточнил Заг.
- Естественно. Страховка не твоя проблема, Заг, ты же знаешь.
- Как не дойти? - неожиданно встрепенулся Леандр. Видимо, куропатка, наполняя желудок, оставляла уши открытыми. - Что значит не дойти? Мне аттестовали тебя, Захария, как лучшего контрабандиста на всем Юге! Как так не дойти! А вдруг ты и мой… - Леандр воровато оглянулся, - мой заказ посеешь?!
Заг выковырял из зубов косточку.
- В нашем деле, твое рассиятельное сиятельство, риск есть благородная, и при этом неотъемлемая часть дела, - неторопливо начал он, глядя сквозь пиита. - Будет опасность - груз сброшу, если вдруг чего. Подставляться не буду, не дурак. Детей девять. Жена. Но твою книжку, не боись, не брошу. У самого сердца держать буду.
- Ну слава Богу, - выдохнул Леандр. - А то я уж испугался. Как этот дьявол Винченцио внес меня в свой "Индекс", так я сколько возможных читателей растерял!
- Да уж, - пробормотал Заг.
Самуил, подмигнув Захарии, заметил:
- А что же его сиятельство, не изволит ли прочитать пару стишочков…
- С удовольствием! - горячо откликнулся Леандр. - Стихи. "Твоя прелестная мордашка, как превесенняя ромашка…"
- Ах, ах, - запричитал Самуил с неожиданно пробудившимся акцентом. - Такие изверги, такие губители! И сколько же ты берешь, Заг, за творения сего молодого человека?..
- Творения, видать, опасные, раз их запретил к ввозу сам Верховный Цензор Винченцио де Скобе, - солидно ответил Заг. - Но ты же знаешь, Самуил, опасные "левые" заказы я не под каким соусом, ни за какую плату не беру. Господин Леандр - племянник ее сиятельства. Потому и несу.
Вошел слуга, разлил тосарское.
Вот бы запретить его к ввозу, за то что они нас запрещают… - мечтательно ознакомил собрание с прожектом Леандр.
Заг не ответил, приступая к щуке.
- Ну а слыхал, говорят, - посерьезнел Самуил, - Винченцио лично сказал, что на этот раз все перетряхнет, а тебя на чистую воду выведет. Говорят, поклялся своим цензорством.
- Доброй ему дороженьки, - ответил Заг.
- Говорят, - рассудительно продолжал Самуил, - на днях ожидается провоз в Тосару неких демонических сочинений…
- Самуил, ты меня с детства знаешь, - Захария отложил нож. - Скажи, я, по-твоему, могу протащить что-то подлое?
- А все-таки, будь осторожен, - заметил Самуил. - Книги я тебе с посыльным уже передал. А ты осторожней, друг. Не поддавайся на провокации. И… ну, сам знаешь - чуть что… скидывай товар. Мы уж расплатимся. Ты мне, Заг, живым нужен. Сам понимаешь.
- А правду говорят, что у тебя секрет? - вновь пробудился от пожирания угощений Леандр. Дамы его явно не баловали, или же баловали редко. - Ты книги куда прячешь, что не находят?
- Куда, куда… Вестимо куда - под ключ, - ответил Заг.
- Что ж, на таможне совсем бараны, что ключ к заклинаниям подобрать не могут?
- Видать, бараны, - пожал плечами Заг.
- Не-е, думаю, вы тут что-то от меня утаиваете, - рассудительно сказал Леандр. - Наверное, это то самое легендарное заклятие, на жизнь и имя.
- Тьфу, - сплюнул кость Захария. - В голове у тебя заклятие. На жизнь и имя - страшные сказки. Верь больше.
Леандр замолк. Потом встал обиженно, обернул салфеткой курицу, сунул в карман и, не поблагодарив, вышел. Стало тихо, только потрескивали свечи.
- Не нравится мне, что ты перед мальчишкой трепался, - глотнул тосарского Самуил.
- Да ладно, мальчишка свой.
- Мальчишка - трепло. Я-то людей знаю.
- И я знаю, а уже Леандра-то - в особенности, - вздохнул Заг. - Но не могу я ему отказать, понимаешь - не могу.
III.
Дома Заг пробирался к лестнице, стараясь не задеть корзины, метлы, кувшины и прочий домашний скарб, сгрудившийся при входе. После королевского дворца, после "Золотого вепря", после попойки в трактире с капитаном и сослуживцами и какой-то совсем уж занюханной харчевенки тянуло поразмышлять на какие-то совсем уж философские темы - как вся наша жизнь - шествие вниз, и как трудно, пав духовно, подняться наверх… по этой чертовой лестнице наверх.
На верхнем этаже спала семья. Старший сын, ему почти четырнадцать - ученик оружейника. Младшему год. И на достигнутом поголовье Заг останавливаться не собирался. Жена его не была принцессой до свадьбы, и после свадьбы ею не стала, но Захарию так и тянуло окунуться в ее большие груди, вдохнуть сладкий запах родного тела.
Грохнуло, звякнуло, и Захария вместе со скарбом растянулся на полу.
- Извольте подняться, Захария, - холодный голос облил презрением. - Да вы, никак, пьяны?
"Черт", - пронеслось в голове. Только этого еще не хватало.
Графиня, бежав с Архипелага, когда затеяли там рубить голову принцам и всем семи королям, а заодно и всей тамошней аристократии, оказалась здесь без денег, но с долгами и слугами. Слуги быстро разбежались, и только отец Захарии, не бросил хозяйку. Работать она не работала, делала долги, а деньги добывать приходилось папаше Зага и самому Загу-подростку. Теперь она, опираясь на клюку, а чаще сидя в старом кресле, ибо так она могла выпрямиться надменно, служила ходячим проклятием этому домом… Отец Захарии, разбогатев, не посмел по лакейской привычке бросить "столько для нас сделавшую" графиню, и Загу завещал содержать. Загу графиня была, конечно, в тягость, но… в конце концов, ведь графское семейство столько для отца сделало…
Какой-либо благодарности к семейству Захарии графиня не чувствовала, все, что "слуги" делают, считала должным.
- Извольте подняться, ничтожество! - речь графини искрилась инеем. - Как не стыдно вам, памятуя обо всем, что мы с покойным мужем сделали для вас и вашего батюшки…
Захария застонал. "Вот так всегда. Правильно папаша говорил: "Ейный графин от заморозков помер". Ой, горе… чего ж я правда так нализался…"
Кое-как Захария взобрался по лестнице, поморщившись, перешагнул через высокий, упал на кровать рядом с женой и провалился в сон.
IV.
Ночью, когда все затихло, и только скреблись по углам мыши и посапывали домашние, Заг проснулся от того, что надо было что-то сделать. Что-то очень важное - и Захария долго соображал, что именно. После сна, как бывает, память не успела вернуться, и Заг не мог сообразить, кто он, где он, и лишь постепенно в голову возвращались осколки: "День Стригунка", перевал, гравдия, Университет, снова гравдия и сражение под далекой восточной Липецей, жена… что здесь делает жена? Ах да, вот она, в чепце и рубашке… Заг потер глаза, пытаясь прийти в себя, высунул голову из-под полога, сщурившись от резанувшего глаз лунного луча. Перегнулся с взял с пола кружку воды, откинул крышку. Глотнул.
Медленно, но память и мысли занимали свои места, и, стараясь не шуметь Заг спустился на кухню. Достал книги, которые посыльные Самуила уже сложили в ларь и передали жене. Зажег свечу, расшевелил угли в очаге, поставил на огонь темный, тягучий, новый восточный напиток, который научился готовить еще в Университете. Тоска по альмаматер иногда душила Зага тяжелой обидой. Если бы не те времена, если бы не война - он мог бы быть магистром, изучать рифмы и размеры… Да, мог бы, мог бы… Что толку вспоминать?
"И после того, как я взял это юное свежее дитя, и раздвинул ему попку, что вызвало полнейшее одобрение почтенного собрания…"
Захария блеванул.
С отвращение отшвырнув книжонку, утер рот, пнул ее ногой к очагу. Взять эту гниль не поднималась рука.
Скрипнула дверь, и Заг обернулся, ожидая увидеть чертову графиню, привидением шлявшуюся ночью по дому. Вот она зайдет, и застанет его за чтением этих отвратительных книг…
- Папа, дай попить!
Заг с облегчением выдохнул, налил девочке молока. Поблагодарив, белая рубашонка скрылась за дверью.
Захарию обуяла такая ярость, что, попадись ему в руки этот неизвестный ему герцог, автор этой похабщины - порвал бы и разодрал. Пожалуй, в "Индексе" была и доля правды. Не зря, ох не зря внесли сочинителя в список запретного к ввозу в Тосару. Перед глазами стояла дочка в рубашонке, другие малыши, мирно сопящие в уснувшем доме… Захарию скрутило.
Стараясь поменьше касаться этой погани, Заг пошвырял в топку сочинения вельможного писаки, и записал в убытки.
V.
Слежка велась профессионально, но и Заг был не лыком шит. Заг, не таясь, шел по извилистым улочкам, глазея на народ на рынке и площади… как всегда, говорили о конце света. Захария иногда думал, что если бы он наконец наступил - о чем бы тогда было поговорить?
- Тело Жанны Аде преобразилось и выплюнуло мохнатых гусениц во имеющиеся у него отверстия, - делая страшные глаза гуторила бабенка, а торговки вокгур слушали раскрыв рот. Захария еще в бытность на службе, знал, сколько детей, оставленных без присмотра лезет в огонь или тонет в корытах, эти дуры пропесочивают последние новости.
Рядом разговаривали уважаемые магистры:
- Что касается меня, то я твердо верю, что это было мертвое тело какой-нибудь красивой женщины, которое Сатана вытащил из могилы и заставил двигаться, ибо злой дух располагает властью пробуждать движение в том, что не движется, а также дать падали тот запах и цвет, который он захочет. В подтверждение своего тезиса я приведу различные примеры, напоминая, что они доказывают истинность явления духов, а страшная и ужасная история Ла Жакьера, вначале рассказанная вам мною, и вовсе подтверждает это…
Байки отложилось в памяти, и Захария с тоской подумал, что теперь уж не вытравишь - придется до конца жизни носить в себе всю эту чушь.
Рынок с его и ратуша с премудрыми магистрами остались позади, и через пару кварталов косая-кривая улочка, вывела, вихляя, к вывеске с изображенным на ней камнем. Заг, не торопясь, зашел в лавчонку, отметив, как за порогом мелькнула тень. С удовольствием выбрав у мага несколько амулетов и подумав, что хороший пистоль куда как важнее в дороге всех этих побрякушек, вышел на воздух и еще немного побродил, водя за собою шпионов Винченцио.
Дома, вытянул ноги на кровати и не задвигая полог, Заг лениво наблюдал, как пляшут пылинки солнечном луче. Завтра будет бой… Впервые люди Винченцио, вечного и всегда побеждаемого соперника, так откровенно следили за ним. Видать, и вправду не все чисто на границе… Ну и пусть их смотрят! Захария вынул горсть амулетов из кошеля, швырнул на простынь. Стекляшки заиграли в солнечных лучах.
В дверь постучались.
- Войдите! - крикнул Заг, приподнимаясь на тюфяках и засовывая свою волшебное богатство под подушку. Показалось, или за окном промелькнула птица?..
Заглянула служанка:
- Вас просят спуститься. Пришли племянники ее сиятельства.
"Леандр трепло", - со вздохом подумал Захария. Ругаясь, он спустился в столовую. Там уже, опираясь на резную спинку, ровно и по-графски восседала ее сиятельство, а рядом расселись ее родственнички.
- Филипп просит об услуге.
Сказано это было таким тоном, что и в голову не могло прийти отказаться.
- Вот, Захария, шкатулка матушки, в ней письмо, - сказал Филипп, известный авантюрист, и у Захарии сразу же возникло множество аргументов, почему он не может и не хочет ему помогать. Но его семейство так обязано…
- Мое! - неожиданно бросилась в столовую младшая дочка. - Отдай, мое!
- Ты что, это шкатулка ее сиятельства, - воскликнул Заг. - Заберите ребенка, - крикнул он жене и служанке. - О Господи, прошу прощения.
- Ничего, - ответил Филипп. - Берете? Вот награда, - он швырнул на стол кошелек.
Интересно, откуда у него деньги?
- Берите, - вступила в разговор женщина в вуале, усевшаяся в углу - Заг сначала ее и не заметил. - Вы нас очень обяжете.
- Вспомните, сколько сделала для вас мама! - добавил Филипп.
- Я…
В голосе женщины под вуалью Заг узнал ла Вуаз, фаворитку короля. Дело ему определенно не нравилось
- Ну пожалуйста, вы нас так обяжете! - заломила руки Констанция. - Здесь только письмо моей подруге. Можете прочитать.
"Обязательно прочитаю", - подумал Заг.
- Ладно, - кивнул он.
- Замечательно, - сказала старая графиня. - А тиеперь вы нас очень обяжете, если покинете наш семейный обед…
Ведь говорил же мне Самуил, - пробормотал Захария, выходя из комнаты.
Провокацией, однако, не пахло. Захария достал амулет "магического носа". Да, опасности не было. Пахло дочкой, что играла шкатулкой - и все. Сами письма пахли лилиями и прудом с гнильцой. Амулетом Заг проверил и так, и этак, хотел было распечатать но отложил на потом.
Все равно до таможни он, как обычно, трижды перетряхнет все свои "заказы".
Что бы ему в этом письме не подсовывали, Винченцио Зага с поличным поймать не светит.
VI.
Заг глотнул из бурдюка, прежде чем спуститься вниз, к таможне. Книги он сбросил в пропасть, туда же отправилось и письмо - после того, как Заг его предварительно прочитал.
- Прости Господи, каких только грехов не вытворят наши чертовы дамы! Да уберегут святые нашего короля от пятиста ядов и его фавориток!
Размашисто осенив себя знамением, Заг направился к таможне.
Там шел веселый разговор, и речь шла о некоем Ла Жакьере. Как понял Захария, лейтенанта городской стражи, заступивший в ночной караул, здорово прищучило на предмет мужской потребности, да так, что готов он был раком поставить хоть самого дьявола. А девка подвернулась, ну, офицеры ее и…
- И тут, - широко разевая рот, говорил молодой таможенник, - как они сделали свое дело - тут оно и оборотилось! Вот те крест, оборотилось! Таким гнусным, мерзким, смрадное стервом, что все померли прямо на месте…
- Не вынимая, - хохотнул кто-то.
- … а Ла Жакьер дожил до исповеди и причастия, и поведал… - мытарь сделал эффектную маузу, - что то был сам дьявол!
Заг ждал. Досмотр проходил на редкость медленно. Маячили серые фигуры магов, но у Зага найти они, конечно, ничего не могли. И магией не прощупать, потому что весь товар остался там, на той стороне.
- Ваш плащ?
- Мой.
- Ваша сумка?
- Моя.
- И что там?
- Еда, вино, одеялою… - заунывно перечислял Заг, не осталвляя таможенникам ни шанса придраться.
- Сливы придется оставить. Зеленые, они запрещены к ввозу.
- Да ради Бога.
- Ваша шкатулка?
- Моя.
Маг-мытарь встряхнул, провел амулетом. Конечно, письмо-то тю-тю.
- А как зовут вашу дочь?
- Дочь? - удивился Заг. - Али…
- Ладно, проходите, - оборвал таможенник.
Заг, собрав вытряхнутые пожитки в сумку, уже было направился дальше, как остановился: неподалеку трепали какого-то парнишку. Трясли, доказывая, что учебник с дарственной надписью он не иначе, как украл. Захария подошел поближе. Знал он эти "украл" - мытарям дай придраться, а уж там…
- Монету дай.
Что?
- Монету им дай.
- Да? - вскинулся парень; видимо, мысль о взятке казалась ему запредельной.
Заг сам сунул стражу границу флорин.
- Ну, вы уж сразу так откровенно… - насупился мытарь. Но деньги взял.
Парнишка, как отошли, рассыпался в благодарностях.
- Пожалуйста, возьмите! Вот, я отдам, - заявил он, пересыпав горсть монет в руку Захарии. - Как же так - я ведь не крал, на блошином купил…
- А это не важно. Кстати, впереди еще два поста, так что готовь деньги. Ищут они кого-то… не тебя? - подмигнул Захария и зашагал вперед, посмеиваясь. Он-то знал, кого и зачем трясут таможенники, ну а с другого содрать - по пути…
VII.
Мальчишка увязался следом. Что ж, Захария не возражал - пусть поучится давать взятки. Оба поста миновали благополучно; на втором, правда, с парня содрали пару медяков, а на третьем с деньгами пришлось рпаспрощаться и самому Загу.
- Демонов ловят, а мошну набивают, - недовольно ворчал он, развязывая кошель. Но плащ из форенской шерсти было жалко, восемь лет его укрывал, и как новый. Пришлось выложить золотой.
Вдвоем идти было веселей, тем более что голос у парнишки оказался неплохой, и он все время напевал модную "Notte oscura".
- Темная ночь, темная ночь, лишенная света… - попытался пробубнить и Заг, и тут же смутился - голосом его природа обделила.
Рассказывал студент байки - об Альгероне, Университете, что с тоской вспоминал Захария и потому внимал студенту, как пророку, ну и сплетни последние - о знаменитом астрономе и чернокнижнике Герберте Оскуро, что сидит в темницы, а вообще ученый он такой знаменитый потому, что продал душу сатане.
- Много их… на халяву, - неодобрительно пробормотал Захария. - И при мне такие были.
- И сейчас не перевелись, - подмигнул студент, вытаскивая из-под полы книгу в алом переплете.
- Как? - опешил Заг. - Откуда?..
- На особом ключе был, - доверительно шепнул парень.
- Выбрось немедленно!
- Не бойся, всего лишь гадания, я пошутил, - засмеялся мальчишка.
Заг перелистнул - действительно. Глупая книжка, вранье для дам.
Распрощались утром, у стен Тосары.
Спрятавшись в рощице, Заг достал из сумки чистую бумагу и начал переписывать "левизну" - дамские сплетни о том, как сам Герберт Оскуро, замечательный юрист, помог знатной даме получить наследство от троюродного дядюшки, который завел детишек от потаскухи. Но дядюшка, померев, так в гробу завонялся, что нести его готовы были только золотари, и когда его похоронили, из-под каменной плиты раздавался смрад. Так нашли, что эта девка недостойна наследства, потому что Бог наказал дядюшку за сожительство.
Остальное Заг, как обычно, решил переписать у заказчика, в закрытой комнате, чтоб никто его секрета не подглядел…
- А что я забыл! - воскликнули над ухом.
Захария дернулся. Подглядел?..
- Вы же забыли погадать! - рассмеялся мальчишка. - А я проверяю у каждого, действует ли.
- Тьфу! Ну ладно, давай, - Захария наугад развернул книгу.
"Имя дочери не называть", - кроваво растекалось по листу.
- Что за чушь? - опешил Захария.
Мальчишка стоял тоже в недоумении.
- А, дошло! - хлопнул он себя по лбу. - Смотри!
Захария глянул в сторону, куда показывал студент, и замер. Прямо на них слепо шла женщина, в лохмотьях, с разложившимся, но явно прекрасным некогда лицом, сгнившими до костей руками.
- С нами крестная сила… - прошептал Захария. - Господи, никак и правда последние дни… Трупы шатающиеся подле города бродят…
- Это дочь графа, которому Оскуро дочь оживил - не слыхал эту историю, разве? - воскликнул парень. - Не зови ее и бежим - а то услышит, и… о Ла Жевьере помнишь?! Суккуб это, бежим! И помни - имя дочери не называть!
VIII.
Трактир у тосарского тракта оживленно гудел, переваривая новости, и обстановка Загу не понравилась сразу. Все говорили о Герберте Оскуро, тональность разнилась, но речь шла об облавах, облавах, облавах и решении Конгрегации цензоров применять любые методы. Начиная с пыток. Начиная.
Заг заказал пива - здесь оно, насколько он знал по частым походам, варилось густое, душистое, чуть горьковатое. Служанка поставила кружку - пену ножом режь. Заг принялся за копченую грудинку, а вотзеленого луку не оказалось, хозяйка побежала на огород.
Заг, кинул монетку мальчишке-разносчику, что торговал недавно появившимися в крупных городах газетными листками, взял лист, вчитался неторопливо. Писали, как и дома, об Оскуро, юристе, медике, астрономе, но писали по-иному, и Заг еще удивился, насколько отличались взгляды газет с той и с этой стороны. Здесь писали о злодействах и чернокнижии, о том, как доблестно схватили колдуна господин Верховный Цензор и его маги под руководством Стефано Беллармино…
Заметка о ла Жакьере, выполненная в виде фельетона, позабавила Зага. Вот уж сплетни растекаются, только уши подставляй!
А на обороте публиковались дополнения к "Индексу". И портрет Винченцио де Скобе - очень знакомое, очень молодое лицо. Вот ты какой, Верховный Цензор.
Бродячий лютнист с заунывным дребезжанием пел "notte oscura, notte oscura", и Загу хотелось его удавить.
- Господин, вот ваш зеленый лук.
С картинки на Захарию смотрел не зеленый студиозус, а полноправный магистр, облеченный знаниями и званиями. На подростка он теперь похож не был - то же молодое, худое лицо, но взгляд острый, пронзительный, очень взрослый, пробирающий до костей. Черная глухая одежда с серебряными регалиями добавляла лицу цензора Винченцио возраста и значения. И опасности.
- Ах ты… - ругнулся Заг, комкая листок.
Мрачно глядя под ноги, Заг вышел из трактира, проклиная тот час, когда в нем взыграло сострадание и университетское братство. А книжки Леандра и письмо ла Вуаз уже переписаны. Да и у заказчика, наверное, засада.
В общем, попал кур в ощип. Будет тебе, Захария, обвинение по всем пунктам за "Index librorum prohibitorum", будет.
IX.
Дом семейства Бонифациев располагался на площади Тридцати Трех Роз, притулившись между расходящимися лучами двух из восьми растекающихся пестрой толпой улиц: Убиения младенцев и Отсекновения Главы. Центр города в предполуденный час, когда еще не успели раскалиться небо и камень мостовой, кипел и шумел. Но вокруг старого палаццо, выстроенного давно и не по современной моде, серым, монолитным, тяжелым, толпа словно расточалась, и Заг спокойно прошел мимо окон раз, другой. Здание давало тень, и от камней шла прохлада. Заг даже поёжился, словно и не палило солнце в вышине.
Подумал, с какого хода зайти, и решил все-таки с парадного.
На выходе Захария посторонился, пропуская выходящего вельможу. Его Заг узнал: это был тот самый князь, про которого говорили, что Герберт Оскура воскресил его дочку. Удрученный, князь не поднимал взгляда от ступенек. За ним тащились слуги, волочившие портрет в рамке, прикрытый от чужих глаз. Порыв холодного ветра откинул рогожу, и Заг на секунду увидел девичье лицо.
Показалось, где-то он уже ее видел… Под Гевоей?! Заг резко обернулся. Нет, не могло такое померещиться… Конечно, она! Заг хотел было кинуться за князем, но потом удержался. Кто его знает, что тут князь делает, по каким делам приходил. Может, он, Заг, только все испортит. Да и потом, он ведь и сам спешит, и можно попозже сообщить городской страже, или княжеским слугам, с запиской… Самому не надо - еще прибьет. Сам бы Заг прибил - если пришел бы кто, да рассказал, о его дочь - не приведи Господь, оборони, Богородица! - мертвая подолы перед военщиной задирает. Надо же, какие дела. Вот и ходит теперь бедняжка. Мертвая. Воскресшая.
Не иначе, конец времен.
В переднем зале было сумрачно, красные портьеры, полуспущенные, пропускали недобрый, багровый свет. Слуга с незажженной свечей (черной, толстой, приторно и непонятно пахнущей) провел Захарию по темным комнатам, перед последней дверью зажег свечу от факела. Приторный запах, неуловимо отдающий мертвечиной, пополз темным дымком.
Заг вошел в зал, осторожно ступая по мозаичным плитам. Ноги свело щекоткой, и Захария пристыдил себя: мало ли он навидался магов! В Университете и не такие оригиналы попадались. Один на древних черепах спал. Бывают у людей странности. Но было не по себе.
В центре зала, на возвышении, на кресле с высокой спинкой, почти как на троне, сидел человек и длинным горбатым носом, лет сорока, но с резкими морщинами, и, слегка склонившись, слушал бубнящего рядом слугу, и чему-то с каждым словом кивал.
- Украденный обвинительный приговор удалось донести в обрывках, вашшсссссссс, - шипел слуга, - но вот что господину Оскуро инкриминируют…
Заг переминался с ноги на ногу, не прислушиваясь. Но слова сами заставили обратить на себя внимание:
- …наблюдая за отделением голов детей от туловища, читал заклинания и капал воском; делал надрезы под ребрами невинных юношей, делая также надрезы на их шеях; отрезал груди девственницам, чтобы заставить их умирать медленно, от чего кровь, вытекающая из нанесенных ран, приобретает особые свойства… Призывая Астарота и Асмодея, чинил дамам приворотные и детоубийственные зелья, совершал черную мессу, покупая крестьянских детей, а свечи делал из жира и пепла заживо вываренных и заживо сожженных…
Заг, открыв рот, покосился на расставленные вокруг канделябры.
Носатый, прикрыв глаза, удовлетворенно кивал.
- Так, так, хорошо…
Заг кашлянул. Отдать это чертово письмо, и уносить отсюда ноги! Пока самого не на свечи… Носатый открыл глаза, заметил Зага и потянул хищным тонким носом воздух.
- Ну, давай, - протянул руку к Захарии.
Заг протянул письмо, слуга осторожно взял бумагу и поднес хозяину на серебряном подносе.
Небрежно отстранив поднос, человек кольнул взглядом Зага:
- Со шкатулкой давай.
Пожав плечами, Заг достал из короба шкатулку протянул.
- Имя дочери?
- Что? - опешил Заг.
- Произнеси имя дочери, - голос хозяина дома истекал властью.
- Али…
Что-то нехорошее таилось в повисшем вокруг молчании. Заг заколебался. В памяти всплыло предсказание дурацкой книги. Чьей дочери?..
- Ты являешься ее законным представителем здесь? - нетерпеливо произнес носатый, снова втянув воздух в хищные ноздри. - Так произноси!
- Происсссссссс… - вкрадчиво зашептали слуги, статуи, канделябры - все завертелось вокруг Зага в причудливой круговерти, и он почувствовал, как теряет ощущение твердого пола под ногами.
- А… а… - Захария пытался зажать себе рот. - АААааааааа!!! - рвалось из глотки. - Аааааааалииииииииии...
- Быстрей!
Двери рухнули, и в залитый от сотен мироточивых факелов светом зал вломились кирасы специальной гвардии Тосары.
"Шкатулка. Арест", - успел подумать Заг. А еще - что дьявол Винченцио таки выиграл партию.
X.
Захария оторвал взгляд от хрустального полотна, которое честно и ясно показывало все, происходившее во дворце и не только, яростно втянул наполненный винным запахом и хрипло выругался.
- Подлюка благородная!
- Понятие графской чести, по-видимому, не распространяется на простолюдинов, - заметил Винченцио, небрежно обмахиваясь веером из указов.
Алисия, сидя за столом у цензора, уплетала сласти. Заг едва удержался, чтобы не прижать дочку к себе. Перед глазами стояли картины, вытянутые из памяти частников авантюры: вот Леандр треплется с друзьями о "заказе", вот его кузен пересказывает фаворитки короля услышанное - Заг согласился взять "левый" заказ! Ну как же, свои люди, не откажет… Вот ла Вуаз достает что-то из шкатулки с мощами, передает Филиппу. Вот Филипп вкладывает эту бумагу в шкатулку матери и дарит ее Алисии. Вот Алисия произносит: "Это мое?" - "Твое!" - отвечает Филипп и говорит формулу закрывающего заклятия. Алисия произносит, и теперь только ее имя может открыть эту шкатулку - с ее смертью. Вот сверху кладут письмо-обманку. Вот Загу всовывают катулку в руки. Вот маги цензории, и сам великий Стефано Беллармино, определяют "Ключ имени" на таможне, но что под ним сокрыто - неясно… Вот Зага задерживают под благовидным предлогом, а маги срочно вызывают самого Винченцио… Вот они, посоветовавшись, отказываются отобрать шкатулку на месте и решают проследить - кому?
Шкатулка оказалась с двойным дном. И запечатано оно было на жизнь и на имя, и выбор встал - между великим ученым и маленькой девочкой…
- И что там было? - резко спросил Захария.
- Скрывать не буду, - откликнулся Винченцио, - как видишь, я ничего от тебя не скрываю… университетское братство, как же. Да и пригодиться ты можешь, скажу честно… как эксперт по всякого рода… сомнительной литературе. А в шкатулке под письмом-обманкой, что для отвлечения твоего, друг мой взгляда, вложена была молитва святого Теофила. Очень важная штука. Спасение для Герберта Оскуро. Чтобы ее не протащили, мы и поставили столько кордонов. Если честно, думали, ты знал, что везешь.
- Да, обвели меня как мальчишку… - мрачно сказал Заг. - Как юнца зеленого. Называется, "левых" заказов не беру.
- Ну, открываем шкатулку? - буднично спросил Винченцио.
- Наверное, он смог бы открыть многое, - пробормотал Заг. - Я, наверное, очень жадный человек. Дочку пожалел. А там - звезды. А дамы наши, благородные, любовь некрещеными младенцами привораживают. Но зато он - звезды открывает.
- Развитие астрономии, несомненно, существенно задержится, - кивнул Винченцио. - Вероятно, гибель Оскуро станет большой потерей для медицины, алхимии и юриспруденции. Но, собственно, вы уже все решили? Шкатулку открываем, Оскуро спасаем, или?..
Заг промолчал. Винченцио кивнул Беллармино, тот осторожно взял шкатулку и вынес из комнаты.
- Ее уничтожат.
- А Алисия…
- Полное уничтожение шкатулки уничтожит и заклятие. Смерть наступит только, если шкатулку откроют. А мы пепел по ветру над морем развеем, и никакой маг не соберет…
Винченцио самолично разлил вино по бокалам. Терпкий аромат ягоды пронесся по комнате.
- Надо сказать князю, что его дочь по округе бродит, - спохватился Заг.
- Да, - кивнул цензор. - Еще одна проблема… Еще одно преступление Оскуро. Экспериментатор хренов.
Вроде все уже сказали, и говорить стало не о чем.
- А, - вспомнил Заг, - казнь когда? Не сочти за жестокость, хочу посмотреть на этого урода…
- Не будет никакой казни, - устало сказал цензор. - Если Оскуро до завтрашнего утра не получит молитву святого Теофила, ему конец. А мы запишем: умер в застенках.
- Тебе это долго будут помнить, - усмехнулся Захария. - Замучили ученого, а наука - она… Ее развивать надо, и к звездам - по головам…
XI.
Принципал тосарского коллегиала, знаток греческого, латыни и философии, был сравнительно молод, черноволос, черноглаз. "Красив", - подумал Заг. Такой на гравюрах сразу вызовет к себе расположение. Мол, умучен злокозненными цензорами, светоч науки…
- Покайся, чудовище, - в который раз произнес священник, осеняя Оскуро знамением.
Чернокнижник сверкнул жемчужными зубами:
- Зачем мне каяться, если я и так знаю, что моя душа с последним вздохом вознесется в рай?
Заг покачал головой. Вот ведь сволочь. Захария сам настоял на том, чтобы посмотреть на негодяя. И вот до рассвета два час, и за секунду до наступления зари… На что он надеется? Неужели и правда ждет, что кто-то сейчас вручит ему молитву святого Теофила, так же продавшего душу преисподней, но раскаянием и заступничеством девы Марии обхитрившего дьявола? Да, наверное, ждет. Говорят, молитва святого может творить чудеса: и разрушит она подписанный кровью договор, что с выжженным следом когтя-печати, и немедленно вознесет отступника на небеса…
Беллармино бесстрастно смотрел на узника. Заг с Винченцио вышли из камеры, и Захария спросил:
- Почему же вы поставили такие кордоны этой молитве, пусть бы себе получил ее да почивал себе в райских кущах, прости Господи…
- А он хотел и рыбку съесть, и умереть нераскаявшимся, в гордыне и торжествующим. А когда демон станет святым, как говорят некоторые источники, крушение Церкви, за которым воспоследует конец света.
- Но ведь святой Теофил надсмеялся над дьяволом?
- Да, но этот мерзавец хочет надсмеяться над церковью… да ладно над церковью, - хмыкнул цензор, - главное - над всеми нами, над людьми, над жертвами, наконец, над светскими властями Тосары, которые годами разыскивают украденных младенцев и расчлененных девственниц. Я не религиозный человек, Заг, - признался Винченцио. - Скажу откровенно: меня интересует не абстрактная ересь, а банальный светский малефициум. По острию ножа можно провести пальцем, магию можно "пощупать", ощутить… и посему для меня с точки зрения светских законов малефициум являлся совокупностью крайне социально опасных уголовно-преступных деяний. Так что хрен бы Оскуро надо мной посмеялся бы.
До утра Заг с Винченцио просидели за двумя бутылками хорошего тосарского. На рассвете явился Беллармино и сообщил, что, оставив узника за минуту до наступления зари, он со свидетелями вернулся в камеру ровно с восхождением солнца. Геберта Оскуро в камере уже не было, но на потолке
Винченцио без слов налил кубок Стефану. Выпили. Помолчали.
Загу показалось, что все в комнате неслышно, но с большим облегчением вздохнули.
- Пошли прогуляемся? - нарушил тишину цензор.
Загу было все равно. Голова была трезвехонька, видимо, и у Винченцио тоже, потому как прихватил он с собой корзину с тремя бутылками, послал слугу на кухню и закинул к бутылкам сверток снеди.
- Ты же хотел посмотреть, как мы расправляемся с внесенными в Индекс книгами? - неожиданно весело подмигнул цензор Загу. - Пойдем, покажу.
Загу уже было, если честно, не особенно интересно, но спорить не стал.
XII.
Выйдя за крепостной ров, Винченцио повел Захарию мимо полей и огородов горожан, к быстрой шумной речке, за которыми начиналась деревня. Там разлеглись пока еще нераспаханные луга и не вырубленные рощи. Сквозь золотые облака ало вставал рассвет. Заг невольно залюбовался картиной, простором, розовыми башенками Тосары - декоративными, бесцельными в век наступающих пушек.
Винченсио сел рядом, вынул бутылку. Сейчас он уже не казался юнцом, и имеющиеся двадцать семь ему Заг дал бы с трудом. На Захарию смотрел усталый человек, еще молодой, но очень усталый, измученный непрерывной работой, с синими тенями под глазами.
- Вот почему всегда: ты пашешь на благо государства, а романы пишут рыцарях-дуболомах или гвардейцах-дебоширах, - пожаловался он.
- О тебе-то ничего хорошего не напишут, - ответил Заг, разламывая хлеб. - Цензура - это неправильно. Нельзя литераторам затыкать рот.
- А ты похабщину из заказа не вышвыриваешь? - прищурился Винченцио. - Вот ты такой же цензор и есть. Тоже решаешь, кого тащить через границу, а кого нет.
- Ну, так то похабщина! - возразил Заг. - Или заклинания чернокнижные. Или еще что. Но ты многое неправильно запрещаешь. За что ты Леандра с Мешле запорол.
- А, ну это вкусовщина, - признался Винченцио. - Терпеть не могу плохие стихи. Нечего графоманов поощрять.
- Во-первых, Мешле не графоман. У него форма новая.
- Гвардеец, а разбирается!..
- Ну и что, что грардеец. У меня три года университета… выпьем за альмаматер!
- Выпьем.
- Так вот, ты Мешле запорол. Кто-то еще по вкусу своему Индекс составит. Разве правильно? Подумай над главным: а судьи кто?
- Конгрегация - это я, - ударил себя в грудь Винченцио де Скобе, и на его лице всполохами мелькнул бледный огонь фанатика. - Раз твой Мешле - новатор и поэт, значит - ничего ему не станется. Как сталь - цензуру пройдет, только крепче станет… Я ему, считай, рыночный зазывала…
- А после тебя?
Винченцио промолчал.
- И добрым словом тебя не помянут, душитель ты гениев…
- Не вспомнят. А только… сам выбрал такую судьбу. Легко, конечно - ни при чем, но кто-то должен быть палачом…
- Ась? - вытаращил глаза Захария.
- Я сам пишу дурные стихи, - насупился де Скобе.
Заг почесал перебитый нос.
- Кстати, по поводу твоего предложения. Рекомендацию к восстановлению в Альдероне приму с удовольствием, а вот экспертом уж - увольте.
- Так я и знал. Опять через границу книги таскать будешь. Ну ладно, я теперь знаю, как тебя ловить.
- А я еще что-нибудь придумаю.
- Да, - вздохнул Винченцио, на молодом лице проступила тысячелетняя грусть. - Почему-то те, кто мог бы быть цензором, и против совести бы не преступил - судить не хотят, а кто желает - не приведи Господь… Чего сказать-то хочешь? Вижу, что-то у тебя на языке.
- Стихи Леандра…
- А-а, этого дурака! Да отдам я их тебе, сокровище экое.
Винченцио щелкнул пальцами, и перед Загом возникли две аккуратно исписанные им стопки листов, изъятые при аресте. Винченцио взял руковписи, перелистнул.
- И зачем они тебе?
- Ну Филипп, конечно, подлец, но Леандр - просто дурак, и мне перед графиней, матерью его, неловко будет… В общем, надо княгине Сайонской передать. Он ее любви добивается. В стихах.
- Гм… княгиня Сайонская добродетельная женщина… - цензор задумался. Перелистнул еще пару страниц. - А "мордашка", которая "ромашка" - это о ком? О княгине?!
- Полагаю, о ней.
- А знаешь, пожалуй, из человеколюбия стоит передать княгине эти стиши… Пусть почитает, укрепится в супружеской добродетели… Такие стихи доброе дело сделают - уж с этим пиитом княгиня мужу, боюсь, не изменит.
Захария расхохотался.
- Да уж, за это надо выпить.
Вино из подвалов Винченцио было замечательным.
- Ну, за студенческое братство, где бы ни, когда бы ни!..
Хлебнув из бутылки, Винченцио встал, прошелся по пригорку.
- Здесь.
Захария непонимающе глядел, как Винченцио разминает тонкие пальцы.
- Давай сюда этого поэта, я ж обещал показать… Давай-давай, княгине одного тома хватит, чтобы оценить.
Заг протянул второй топ Леандра цензору. Тот аккуратно положил рукопись на пригорок, отошел немного, начал читать заклинание. Как завороженный, Заг глядел, как под пассами Винченцио тает бумага, и сквозь траву пробивается робкий нежный росток. Пробивается, тянется с всплывшему в небеса солнцу, и расцветает юным деревцем.
- Вот, - заявил цензор с удовлетворением. - Сколько деревьев на этих шедеврах выращено. Не одна роща!
Захария глядел на чудо, с изумлением вытаращив глаза, а затем согнулся пополам и зашелся в хохоте. Не признать, что это, пожалуй, лучшее применение для леандрового сборника, Заг, конечно, не мог.
|
|
